Становление института авторского права в России проходило медленно, что было обусловлено спецификой отечественного социокультурного развития [18, с.137]. Исторически первыми письменными памятниками на Руси были богослужебные тексты и летописи, носившие надличностный характер и воспринимавшиеся как продукт церковного творчества или государственного, а не как результат работы конкретной личности. Кроме того, до формирования собственной книжной традиции на Руси преобладали переводные произведения иностранного происхождения. Совокупность этих факторов сформировала в общественном сознании устойчивое убеждение, что литературные тексты являются общественным достоянием, а не объектом частной собственности.
По мнению П.Д. Калмыкова, в Древней Руси «сочинители, редко встречавшиеся, пользовались по большей части только честию авторства, и то не всегда; имена немногих из них сохранились в послесловиях рукописей; простые светские писатели обыкновенно скрывали свои имена, и их творения, правда чрезвычайно редкие, делались собственностью всех; переписчик или тот, замышлением которого он переписывал, делался полным хозяином созданной книги, пользовался ею сам или продавал ее и иным образом отчуждал. Все это способствовало преобладанию понятия об общей собственности всех над книгами….» [6, с.14-15]. Д.С. Лихачев объяснял сложившуюся ситуацию тем, что «коллективность творчества, характерная для фольклора, еще не была изжита в Древней Руси» [10, с.354]. В древнерусский период рукописные книги создавались по индивидуальному заказу, и все права на них принадлежали заказчику.
С развитием печатного дела возник рынок книжной торговли. Юридическим инструментом фиксации перехода права собственности на книгу стала запродажная запись. В ней указывались стороны сделки и время продажи. В XVII в. практика оформления таких записей стала строже: в них начали отражать происхождение денежных средств, затраченных на покупку (церковные, казенные или личные), а также подтверждение продавцом своих прав на распоряжение книгой. Например, продавец Псалтыря в Москве в 1634 г. указывал, что книга свободна от претензий третьих лиц, в том числе его родственников – до «моей книги Псалтыря нет дела никому, ни братеникам моим, ни сродникам» [4]. Однако ни в одной из сохранившихся запродажных записей не указан сочинитель или переводчик.
Функции по надзору за книгоизданием были возложены на Посольский приказ. В первой трети XVII в. штат этого ведомства насчитывал порядка 15 переводчиков и авторов [9, с.181]. В Посольском приказе переводческая деятельность находилась под прямым контролем царя: перевод передавался царю, который им распоряжался. Труд переводчиков поощрялся особыми выплатами, которые можно считать прообразом авторского гонорара. Помимо основного оклада, им полагались дополнительные вознаграждения — деньгами, тканями или земельными наделами. Так, в 1669 г. дьяку Грибоедову за написание истории России, начиная со времен князя Владимира, была пожалована прибавка к поместному окладу, а также деньги, пушнина, ткани.
Параллельно в XVI–XVII вв. зарождается практика книжной маркировки. Первопечатник Иван Федоров использовал собственный сигнет — гербовый картуш с перевернутой латинской буквой «S» и наконечником стрелы. Этот знак стал отличительной чертой его изданий, включая львовский «Апостол», «Азбуку», а также острожские «Новый Завет» и «Библию».
В начале XVIII в. маркировка печатной продукции в России начала использоваться как инструмент цензуры. Так, в 1724 г. глава московской Гражданской типографии В.В. Киприанов, стремясь ограничить распространение нежелательной литературы, ходатайствовал о предоставлении ему монопольного права на продажу печатной продукции, снабжая их специальным синодальным клеймом [2, c.91]. Позднее эта мера была предложена им вновь, но уже с другой целью — для предотвращения хищений книг сотрудниками типографии.
Во второй половине XVIII в. издания Академии наук в типографии имели пометку «Иждивением императорской Академии наук». Если издание было выполнено по заказу сторонней организацией или частным лицом, то оно маркировалось ‒ «При императорской Академии наук». В 60-х-70-х гг. XVIII в. на титульном листе всех академических изданий проставлялось «особливое клеймо» ‒овальный штемпель красного цвета с изображением совы, либо с изображением ключа.
Свою систему маркировки имел Сухопутный шляхетский кадетский корпус: книги, предназначенные для продажи или выдачи в качестве вознаграждения, отмечались порядковым номером и специальным штампом с изображением жезла Меркурия и шпаги [7, с. 210].
Практика использования владельческих знаков была распространена и среди частных лиц. Так, книготорговец и издатель Х.Л. Вевер помечал свои книги собственными инициалами. В свою очередь, типография Н.И. Новикова применяла в качестве издательской марки монограмму, составленную из его инициалов.
Петр I стимулировал развитие книжного рынка в России через систему привилегий для издателей и торговцев. Первая привилегия была выдана голландскому печатнику Я. Тессингу в 1698 г. с подтверждением в 1700 г. особой жалованной грамотой «О печатании ему в Голландии земных и морских карт, листков, портретов, математических, архитектурных и всяких по военной части книг на славянском, латинском и голландских языках, вместе и порознь, и о привозе оных на продажу в Россию с платежом пошлины, по осьми денег с рубля» [12]. Согласно выданной привилегии, Я. Тессинг получил монопольное право на издание в Амстердаме и последующую реализацию в России печатной продукции: карт, чертежей, портретов, а также книг по математике, архитектуре и военному делу. Издания могли быть как на славянском языке, так и на латыни или голландском. Тессинг мог ввозить товар через Архангельск и продавать его по всей стране, уплачивая пошлину в размере 8 денег с рубля. Данное разрешение носило исключительный характер, запрещая другим лицам заниматься подобной деятельностью на территории государства: «имать все те чертежи и книги на... великого государя безденежно и бесповоротно», да сверх того - пеню за всякий привоз по 1000 ефимков, и из этой пени «имать в казну две доли, а третью долю отдавать Ивану Тесенгу».
В XVIII в. издавать книги имел право ограниченный круг субъектов: Сенат печатал правительственные акты, Синод контролировал выпуск церковной литературы. В Регламенте Императорской академии наук и художеств в Санкт-Петербурге от 24 июля 1747 г. была закреплена привилегия Академии наук на книгопечатание [15]. Действие академической привилегии было распространено не только на собственные издания Академии, но и на печатную продукцию, изготовленную по контрактам с государственными ведомствами и частными заказчиками.
Во второй половине XVIII в. казенные типографии сдаются в аренду частным лицам. Вчастные руки были переданы типографии Артиллерийского и инженерного корпуса, Сената (в Москве и Петербурге), Московского университета, рижского магистрата [5, с.107]. Параллельно с этим в России закладывались основы защиты интеллектуальной собственности. Первым шагом в этом направлении стал указ от 5 декабря 1761 г., который фактически ввел «авторскую привилегию», запретив кому-либо, кроме самого С.С. Волчкова (бывший переводчик Академии наук), печатать его переводы [19]. Он получил дозволение печатать свои книги «в сенатской типографии», которые «продаваться будут из казны» [14]. Указом от 1 марта 1771 г. «О даче иноземцу Гартунгу привилегии на заведение в Санкт-Петербурге вольной типографии и словолитной, для иностранных языков» немецкий типограф И.М. Гартунг получил официальное разрешение на ведение издательской деятельности с правом наследования привилегии [13]. Согласно условиям лицензии, мастеру дозволялось выпускать литературу исключительно на иностранных языках при условии соблюдения цензурных ограничений: запрещалась публикация материалов, противоречащих государственному строю, христианской морали и общественным нормам. При этом печатать книги на русском языке И.М. Гартунгу категорически воспрещалось. Помимо И.М. Гартунга в 70-е гг. получили право осуществлять издательскую деятельность еще ряд лиц: компаньоны И.Я. Вейтбрехт и И.К. Шнор, сыну крупнейшего лейпцигского типографщика и книгопродавца Б.Т. Брейткопф, комиссар книжной лавки Академии наук Е.К. Вильковский, переводчик Ф.А. Галченков.
После указа от 15 января 1783 г. «О позволении во всех городах и столицах заводить Типографии и печатать книги на Российском и Иностранных языках, с освидетельствованием оных от Управ Благочиния» количество частных типографий возросло, создавая конкуренцию для казенных типографий и угрозу государственной монополии в издательской сфере [17]. При этом свобода слова не была установлена, так как Управам благочиния было предписано наблюдать за тем, чтобы в типографиях не печаталось ничего «противного законам божиим, гражданским или к явному соблазну клонящегося». Также не были урегулированы права авторов на произведения.
Частные типографии были упразднены на основании указа от 16 сентября 1796 г. «Об ограничении свободы книгопечатания и ввоза иностранных книг; об учреждении на сей конец цензуры… и об упразднении частных типографий» [16] вследствие, как говорилось в указе, наличия «злоупотреблений, от того происходящих». Исключение составили типографии, получившие разрешение от верховной власти. Для контроля над печатью учреждались смешанные цензурные комитеты. В каждый из них, наряду с двумя светскими цензорами, вводилась и духовная особа, уполномоченная Синодом. Был ограничен ввоз на территорию России иностранных книг, особенно из революционной Франции.
Основной проблемой продолжали оставаться неурегулированные отношения между авторами и издателями. В то время как в европейской практике авторское право уже служило инструментом защиты имущественных прав писателей через систему договоров и гонораров. В России литературная деятельность находилась под государственным контролем. Институционализация переводческой деятельности в казенных учреждениях привела к появлению штатных должностей переводчиков с фиксированным, хотя и скромным, окладом (80–300 рублей ежегодно) [11, с. 225-238]. Обычно гонорар включал выплаты деньгами, книгами или авторскими оттисками, однако фиксированные ставки авторского гонорара в тот период еще не были установлены. Определенная система была соблюдена при оплате авторского гонорара составителю «Арифметики» Л.Ф. Магницкому. С 2 февраля 1701 по 1 января 1702 г. он ежедневно получал по 5 алтын «кормовых денег». В итоге общий заработок Л.Ф. Магницкого составил 49 рублей 31 алтын 4 деньги [3, с.17]. Вознаграждение другим авторам назначалось произвольно. Например, в 1716 г. Ф. Поликарпову за перевод лексикона (словаря Морери) было выдано 200 рублей. В то же время И.И. Каргопольскому за перевод половины сочинения Феокрита «О промысле» было заплачено всего 5 рублей. А «отец русской историографии» А.И. Манкеев за свои многочисленные труды вместо вознаграждения получал «кормовых денег» 6 рублей в месяц [8, с.23].
Издательская деятельность Академии наук способствовала упорядочению авторских правоотношений. В период с 1755 по 1764 год под эгидой Академии выходил журнал «Ежемесячные сочинения, к пользе и увеселению служащие». Редактор издания Г.Ф. Миллер впервые в отечественной практике ввел систему материального поощрения авторов, которая включала как денежное вознаграждение, так и предоставление им части тиража. П.П. Пекарский считает, что это был «зародыш будущего права на вознаграждение за журнальную статью, как за всякую другую работу». В 1758-1766 гг. в Академии появилась новая типография, и переводчики, сотрудничающие с Академией, впервые стали получать полистную оплату. Размеры вознаграждения в зависимости от сложности переводимого текста колебались в пределах от 5 до 8 рублей за лист. Вопросы установления авторского вознаграждения были детально разработаны Дирекцией Сухопутного шляхетского кадетского корпуса. В конце 60-х гг. типография корпуса стала рассчитываться с авторами деньгами.
В XVIII в. зародилась практика оформления издательских договоров. Одним из наиболее ранних примеров такого документа стало соглашение 1768 г. между литератором и переводчиком Ф.А. Эмином и книготорговцем С.Л. Копниным. Контракт отличался высокой степенью детализации: в нем указывался перечень произведений, объем тиража, общая стоимость издания и график оплаты труда автора. Гонорар рассчитывался исходя из цены одного экземпляра (без учета переплета). Общая сумма сделки составляла 10 тысяч рублей, при этом 8 тысяч выплачивались автору в качестве аванса [1, с.202-203]. В 1791 г. было оформлено соглашение между переводчиком П. Кильдюшевским и издателем В.С. Сопиковым, касающееся перевода сочинения Ж.Ф. Лагарпа. Согласно условиям документа, исключительные имущественные права на рукопись переходили к В.С. Сопикову, что наделяло его полной свободой распоряжения текстом, включая право на публикацию или дальнейшую перепродажу. Со своей стороны П. Кильдюшевский обязался не печатать перевод «и никому другому позволения на то не давать».
Таким образом, изначально право собственности на рукописную книгу закреплялось за переписчиком или заказчиком. Впоследствии право собственности могло быть установлено по договору купли-продажи, мены или передачи. К XVII в. писательский труд стал частью государственной службы, а вознаграждение за него — формой жалования. В XVIII в. интересы государственных типографий превалировали над интересами частных издательств. Основным инструментом контроля стали «привилегии» — государственные разрешения, которые выдавались лишь лояльным типографам и служившие одновременно средством цензуры. За нарушение привилегий назначались штрафы и конфискация тиража. Авторы и переводчики очень часто получали оплату в натуральной форме (экземплярами книг), и лишь во второй половине XVIII в. формируется практика денежных выплат за объем текста (по листам) и появляются полноценные издательские договоры.
