Работа выполнена при финансовой поддержке Гранта Президента РФ № НШ-2668-2020.6 «Национально-культурные и цифровые тренды социально-экономического и политико-правового развития Российской Федерации в XXI веке».
То, что было создано, создается и сейчас
Джон Ло
Современная политико-правовая реальность стремительно меняется. Устойчивые институционально-структурные основания и ставшие традиционными формы публично-властного управления качественно эволюционируют. Кардинальные сдвиги наблюдаются и в самых консервативных социальных институциях: разрушаются ценностно-нормативные системы и «пересобираются» духовно-нравственные стандарты; трансформируются устойчивые социальные статусы (социальных, политических, правовых, экономических субъектов) и т.д. Изменения касаются всех сфер социальной мыследеятельности, где-то их интенсивность весьма велика, в иных сферах данные изменения только начинают случаться. Если перефразировать Дж. Урри: будущее неминуемо наступает, но распределяется по современности неравномерно. Причем эти последние наступают до того, как они будут адекватно осознаны и интерпретированы [42, с. 12].
I.
«Проективное будущее». Всё устремлено в инновационный проект — будущее. Оно («проективное будущее») становится главным маркером в интерпретации прошлого, ключевым ориентиром в эволюции функционирующих сегодня социальных (правовой, политической, экономической, культурной и т.д.) систем [35]. Отметим здесь, что речь идет главным образом не о специфическом типе восприятия времени и пространства, известного как прогресс, где прошлое и настоящее лишь подготовка, «черновой вариант» будущего, которое выступит более качественным, лучшим, совершенным этапом сегодняшнего развития.
Конечно, прогресс как доминирующий тип мыследеятельности (регресс и циклические типы сегодня, очевидно, оттеснены на периферию мирового мейнстрима) вплетен в это движение к будущему. Однако современный прогресс, назовем его условно «проективное будущее»[1], не наполнен позитивными коннотациями, а, напротив, содержит целый спектр опасений, рисков, угроз. От прогресса осталась общая логика линейного движения вперед, только в отличие от прогресса это движение не к более совершенному, а к рискогенному. Само будущее в разнообразных моделях и проектах связано с негативными ожиданиями и всевозможными кризисами. В этом проектировании будущего задействованы, конечно, и другие типы мыследеятельности — регресс и циклизм (перманентизм), усиливая эти негативные коннотации. Под воздействием «проективного будущего» радикальные трансформации переживают все три упомянутых типа мыследеятельности [2; 3; 20].
Одна из ключевых проблем «проективного будущего» заключается в том, что рискогенность и негативность, которые присутствуют в нем, «вкладываются» в систему принятия сегодняшних решений, в проектирование различных социальных институтов, нормативных комплексов (Г. Дж. Берман отмечал в свое время, что данные комплексы выражают идеи, ценности и опыт, гармонизированные и ориентированные на формирование определенного образа правопорядка [11]). Другими словами, последние ориентируют и моделируют определенный образ будущего и конструируют соответствующую адекватную этому будущему институциональную, нормативную, ценностную организацию общества.
Всё это обусловливает и ряд опасных тенденций. Во-первых, прогнозирование рискогенности и нестабильности социального развития, негативных последствий прогрессисткой эволюции общественных систем логично обусловливает распространение постгуманитарных форм контроля, авторитарных режимов публично-властных отношений и жестких ограничительных сценариев. Очевидно, что последнее ведет к кардинальной трансформации политико-правовой и социально-экономической форм организации, изменению пределов и практик функционирования публично-властного управления и т.д. Ведь любые формы и сценарии «предвосхищения будущего оказывают большое влияние на природу любого общества, особенно в вопросах структуры и течения властных отношений», поскольку ключевой ресурс власти, особенно в современную эпоху, — это «способность определять, как именно будет выглядеть будущее, выбирая из множества возможных вариантов» [42, с. 33].
Во-вторых, «проективное будущее», а не прошлый опыт, культурные доминанты, традиционные ценности выступают сегодня «драйвером» эволюционных изменений и качественных трансформаций в общественной системе. Постгуманитарные тенденции (нивелирование культурных ценностей и нравственных стандартов; смена гуманистического измерения на приоритет устойчивости и стабильности развития сложных социально-технических и цифровых систем) в трансформации современных обществ привело и к интенсивному развитию универсальных и абстрактных ценностно-нормативных систем, «очищенных» от этнокультурного и духовно-нравственного содержания. Пустые и универсальные формы более пригодны для «проективного будущего», не нужно переживать о сопротивляемости социокультурного материала[2]. Так, из политико-правовой и социально-экономической организации на протяжении десятилетий «вымывались» этнические и этнокультурные формы идентичности, идейно-концептуальные основания порядка, гуманистические и духовно-нравственные стандарты публичного и частного взаимодействия, которые структурировали и направляли развитие политико-правового пространства, обеспечивали его воспроизводство и стабильность.
Сегодня доминируют абстрактные идейно-смысловые платформы, которые предлагают миру новые глобальные и универсальные формы идентификации и гражданского мировоззрения. Последние структурируются не на основе этнических, национальных, религиозных, идеологических и других доминант, а на «общемировой гражданственности» (У. Альтерматт [1]) и универсальной «конституционно-правовой идентичности» (Ю. Хабермас [45]). В начале третьего тысячелетия активно продвигается дискурс общей цифровой и технологической «платформы существования» (Н. Срничек [41]), которая производит и обеспечивает любые социальные потребности, интересы, традиционный и новый опыт жизнедеятельности [21; 33; 38]. Всё это должно привести к «сборке» новой общности, более устойчивой и стабильной, в рамках которой многие уникальности, этнокультурные и ментальные отклонения не являются основанием для рискогенности (У. Бек [9; 10]), поскольку именно «причуды человеческой свободы действий могут производить негативные эффекты» для проектируемого будущего [15, с. 253].
Последнее в рамках государственно-правовой практики обусловило активное развитие дискурса нестабильности и неуправляемости сложноорганизованных систем. Так, в экономической, политической, юридической и иных сферах жизнедеятельности доминирующими стали теории нестабильности, рискогенность, ситуативности, а в публичном управлении начали преобладать управленческие технологии, базирующиеся на конвенциональном и иррациональном выборах. Снизить данную нестабильность и негативные ожидания от будущего и призваны инновационные цифровые технологии и, прежде всего, системы искусственного интеллекта.
Говоря обобщенно, внедрение данных технологий протекало в три этапа. Первая волна внедрения последних связана с рутинизацией, цифровые и роботизированные технологии разрабатывались и внедрялись для замены однотипного, рутинного ручного, производственного, офисного и другого труда. Затем начали разрабатываться экспертные и аналитические цифровые системы, обеспечивающие сбор колоссального объема информации, ее обработку и использование для принятия управленческих решений. Данный этап был связан с разработкой автономных систем и цифровых алгоритмов, обеспечивающих совещательные функции. В этот период в воображении рисовались картины «смешанных команд» — человеческих и автоматизированных, которые работают над достижением принципиально новых целей, но «поставленных исключительно людьми, входящими в эту команду» [15, с. 249].
Третья волна, которую человечество переживает в настоящий момент, связана с передачей машинам и сложным алгоритмам распорядительных (исполнительных) функций, точнее — при выполнении сложных задач, при обработке различных данных, моделировании различных сценариев и расчете возможных траекторий реагирования автоматизированные алгоритмы и системы искусственного интеллекта незаметно перешли грань между чисто экспертным, совещательным режимом функционирования к реализации распорядительных функций[3]. По прогнозам многих аналитиков и экспертов в сфере развития системы искусственного интеллекта новая эпоха в развитии человечества начнется, когда произойдет процесс «самоорганизации машин» (машинного филума), когда все вышеназванные функции, выполняемые различными цифровыми технологиями, интегрируются в одну автономную систему.
В целом позиция по отношению к процессам развития сквозных цифровых (дизруптивных) технологий (понятие собирательное, отражающее целый спектр инновационных цифровых технологий — систем искусственного интеллекта, автономных цифровых алгоритмов, роботизированных технологий, цифровых форм виртуальной дополненной реальности и т.д.) в современной научной литературе и в экспертном сообществе достаточно неоднозначная. Здесь существуют различные регистры мыследеятельности, в каждом из которых предлагается свой вариант проективного будущего. Рассмотрим их более содержательно.
II.
Основные регистры современной мыследеятельности в проектировании будущего. Обращаясь к современной трансформации социальной организации, можно выделить условно четыре основных регистра мыследеятельности, в рамках которых представляются теоретико-методологические разработки, соответствующие последним категориально-понятийный аппарат, специфические подходы к моделированию и прогнозированию будущего человеческого развития. В качестве таких основных регистров можно выделить: 1) институционально-технологический регистр; 2) конфликтологический регистр; 3) регистр цифровой эволюции; 4) прагматический регистр.
- Институционально-технологический регистр, в рамках которого представлены две основные теоретико-методологические ориентации: технологическая и инструментальная. В первом случае речь идет о так называемых технологических протезах, концептуальные основы которых заложили З. Фрейд и его последователи (А. Бретон, В. Вундт, Э. Фром, К.-Г. Юнг и др). В рамках данного направления обосновывается, что на каждом этапе эволюции человек создает всё новые и более совершенные технологии, которые становятся продолжением человеческого, улучшая его телесность, моторику, сенсорные способности и проч.[4] Данный подход весьма авторитетен и сегодня, в его рамках современная четвертая промышленная революция интерпретируется в качестве нового витка совершенствования «цифровых протезов» человека, которые представят ему принципиально новые возможности, улучшат или существенно усилят его биологические возможности, социальные навыки и проч. [14; 27; 44; 50].
Инструментальный подход весьма близок к предшествующим теоретико-методологическим установкам. Он трактует современные изменения в общественно-политической, социально-экономической и правовой жизнедеятельности в качестве очередного этапа совершенствования человеческих инструментов, продолжающих и(или) функционально его (человека) замещающих. При этом допускается автономность данных технологий на уровне совещательном, вспомогательном, обеспечивающем, т.е. функционирующем в инструментальном режиме[5]. В то же время за человеком остается «фундаментальное право» на принятие решений и реализацию распорядительных функций [34].
Особый акцент на инструментальную природу развития современных сквозных цифровых технологий делают представители юридической науки. К наиболее часто обсуждаемым вопросам в этой связи можно отнести защиту интеллектуальных прав, сохранность персональных данных, способы автоматизации правотворчества и правоприменения, модернизацию способов публичного управления и воздействия, способы защиты цифровой публичной инфраструктуры и др. [24; 30; 46; 47]. В условиях возрастающих амбиций государства в сфере контроля виртуального пространства особое внимание приобретают вопросы, касающиеся обеспечения неприкосновенности частной виртуальной жизни граждан, тайны переписки, телефонных переговоров, свободы слова в интернете и др. [22; 25].
- В рамках конфликтологического регистра проблематизируются формы и режим совместного функционирования людей и цифровых актантов, действующих и влияющих на людей и их организацию цифровых технологий, автономных роботизированных систем, искусственного интеллекта и т.д. Главная проблематика здесь — это противостояние человеческого и искусственного интеллекта. В основном это целый спектр конфликтов между человеческой и цифровой реальностью, который анализируется в четырех ключевых направлениях:
- это, с одной стороны, противостояние человеческих агентов, их социальных интересов и потребностей в свободной циркуляции информации, с другой — необходимых ресурсов для машинного обучения и эволюции последних в более сложные алгоритмические единства [36]. Тем не менее проектируемое будущее здесь выглядит вполне оптимистично, при сохранении своей изначальной природы (естественной/социальной и искусственной/цифровой) первые и вторые создадут единую среду обитания, совместный «режим реальности», где произойдет переплетение цифрового и социального. Данное переплетение породит новый качественный формат жизнедеятельности — «иномир», т.е. «изготовит иномир и запустит его вместе с первозданным миром, пока не заработает единая система реальности, основанная на двойной движущейся силе» [6, с. 97];
- подчинение сквозных цифровых технологий, в частности систем искусственного интеллекта, человеку. При этом обосновывается, что противостояние людей и «машин» возможно урегулировать путем создания соответствующей доктринально-правовой и нормативно-правовой основы, а также целой системы этических и иных деонтологических кодексов, кодирующих процессы разработки, внедрения и эксплуатации автономных цифровых технологий, роботизированных систем и проч. [39]. Все новые цифровые сущности и технологии должны «вступить» на службу человечеству для решения накопившихся проблем и противоречий, что откроет новый путь к социально-экономическому, политическому, правовому, культурному и другому развитию [12; 26; 29]. Цифровые технологии и роботизированные системы рассматриваются здесь в качестве новой технологической революции (четвертая технологическая революция [48; 53]) и принципиально новой формы в организации человеческих сообществ [17]. Другими словами, распространение и развитие последних дает шанс человечеству выжить в условиях жестко ограниченных ресурсов (осуществляя эксплуатацию «новых цифровых орудий производства»: в отраслях высоких технологий (HighTech) в промышленности, высокотехнологичных финансовых услуг (FinTech), высокотехнологичного образования (EdTech), высокотехнологичного сельского хозяйства (Agriculture 4.0), электронной торговли (e-commerce) [53]), а также знаменует кардинальный сдвиг в организации человеческой жизнедеятельности по аналогии с «неолитической революцией» (когда человечество выжило путем смены своей организации и формы жизнедеятельности);
- данное противостояние закончится, по-видимому, проигрышем человечества. Машины и технологии развиваются настолько быстро, что появляется угроза существованию самого человека как биологического вида. Появление новых роботизированных технологий и систем искусственного интеллекта приведет к тому, что «в долгосрочной эволюционной перспективе люди и всё, о чем они когда-то думали, станут всего лишь примитивной переходной формой, предшествующей более глубокому мышлению новой машиноориентированной культуры, простирающейся в отдаленное будущее» [13]. Соответственно, в конкурентной борьбе человечество проиграет в силу слабости и примитивности естественного интеллекта перед возможностями систем искусственного интеллекта. Это новый виток эволюционного развития, при котором человечество и его организация уступают место более совершенной техно-цифровой цивилизации: «Когда машины разовьют способность чувствовать, а они это сделают, то начнут по-дарвински конкурировать с нами за доступ к ресурсам, выживание и возможность к воспроизводству» [13], т.е. создание искусственным интеллектом нового искусственного интеллекта не только в формате воспроизводства, но и в режиме расширенного воспроизводства, на более высоком уровне[6];
- это проективное будущее, в рамках которого противостояние человека и цифро-роботизированного завершается присоединением первого к системе искусственного интеллекта посредством оцифровки его сознания и «вгрузки» в искусственную цифровую среду. Единственным позитивным для человечества сценарием развития в противостоянии машинной/цифровой и человеческой культуры является именно полное «погружение» человеческого сознания в разумную цифровую среду. Как правило, здесь анализируются и проектируются два сценария будущего. Каждый из сценариев обосновывает то, что человек преодолеет биологические и институциональные (существующие культурные нормы, ценностные иерархии, этические запреты и проч.) рамки и полностью перейдет в «цифровой иномир».
В рамках первого сценария предполагается появление цифровых субъектов и цифровых копий, которые станут новым вызовом для упорядочивания и нормирования системы, что приведет естественным образом к созданию принципиально новых нормативных систем (наподобие правовой системы в традиционной общественной организации). Например, Дж. Чёрч, специалист в генетике Гарвардской школы медицины, по этому поводу отмечает, что «если я скопирую свой мозг (или тело), получит ли он право голосовать или его следует считать дубликатом? Примем к сведению, что даже точные дубликаты личности с первых секунд существования начинают отличаться от оригинала, а, кроме того, копия может содержать преднамеренно внесенные несоответствия» [13]. В рамках второго сценария эта проблема полностью устраняется, поскольку создание новой цифровой реальности предполагает преодоление не только биологического, но и всего социально-культурного и, прежде всего, понятия индивидуальной личности. Так, бывший президент королевского научного сообщества Мартин Рис предполагает «более оптимистичный сценарий: люди превзойдут биологию и сольются с компьютерами, быть может, отдавая свои личности для создания общего сознания» [13].
3. Регистр цифровой эволюции. Данное направление в ряде проектируемых положений близко к предшествующим подходам, тем не менее отличительной чертой является акцентуация внимания не на проблематике противостояния машинной и человеческой культур (подавляющее большинство представителей данного регистра мысли убеждены, что проблема противостояния — это надуманная проблема, навеянная фантастическими романами и кинематографом), а на механизмах эволюционного развития и конвергенции последних. В рамках данной группы исследований обосновывается, что цифровая трансформация общественных отношений ведет к принципиально новому социальному укладу и режиму функционирования политических, экономических, правовых и других социальных институтов.
Данная траектория развития сквозных цифровых технологий ведет к новой форме технологической организации — «связке» процессов социальной самоорганизации и «машинного филума» (термин Ж. Делеза и Ф. Гваттари, применяемый для отражения процессов самоорганизации и саморазвития различных систем не только биологических и социальных, но и технологических [19]). При этом произойдет конвергенция человеческого и искусственного интеллекта, биологических и цифровых алгоритмов. Главным двигателем эволюции станет не противостояние цифрового и социального, а их конвергенция, которая в конечном итоге создаст новые субъекты мировой истории (роботов, цифровые личности, искусственный интеллект и т.п.), кардинально новый мир и систему отношений. Ключевым субъектом этой новой истории станет, например, Homo Deus как новый виток эволюции, т.е. новая сущность, возникшая в «конвергенционном сплаве» различных технологий (генная инженерия, биотехнологии, цифровизация и алгоритмизация Homo Sapiens [49]).
4. Прагматический регистр в проектировании будущего обосновывает, что сквозные цифровые технологии и инновационные формы в организации общественного взаимодействия кардинально меняют (пока не равномерно в разных сферах жизнедеятельности общества) политический, правовой, экономический ландшафт организации общества, «вводят» новую дифференциацию и разграничение людей, связанных не столько с социокультурными статусами, материальными или символическими ресурсами, а с доступом к информационным ресурсам, инновационным технологиям, к «точкам» информационного обмена и т.д. В этом плане традиционные социокультурные основы и формы идентификации, биологические (естественные) и социально-политические (искусственные) дифференциации сменяются трудно прогнозируемыми цифровыми факторами и доминантами.
В то же время представители данного регистра мысли доказывают, что все эти технологии и инновационные формы полностью не стирают и не разрушают социокультурные формы организации стабильности и социокультурной целостности, устойчивые традиции, духовно-нравственные стандарты и требования. Напротив, исследователи пытаются проанализировать процессы адаптации социокультурных оснований общества и новых цифровых форм эволюции общественных систем [40]. Так, например, показывается, что социокультурные формы, с одной стороны, активно востребованы в процессе структурирования и идентификации онлайн-сообществ, виртуального мира и взаимодействия в дополненной реальности, с другой — «переводя в цифру» часть традиционных форм общественно-политического взаимодействия, цифровые системы и алгоритмы (в процессе машинного обучения), кроме «цифровых траекторий развития», получают также и оцифрованную социокультурную специфику эволюции конкретных общественных отношений.
Поэтому в рамках данного регистра отстаивается положение о том, что в современном обществе наблюдается конвергенция социокультурных и цифровых форм, практик и способов взаимодействия, а сквозные технологии (Интернет вещей, виртуальная и дополненная реальность) не «вытесняют» и не «замещают» социокультурные образы, представления, символы, устойчивые формы и практики, а, напротив, переплетаются с ними, в результате и первые, и вторые адаптируются и используют ресурсы друг друга [5].
В рамках перспектив развития систем искусственного интеллекта представители данного направления отмечают, что само это понятие используется некорректно, в качестве абстрактной научной метафоры, уводящей мыследеятельность человека от ключевых характеристик этих систем. Это, в свою очередь, искажает и формулируемые прогнозы. С позиции последних речь нужно вести не об искусственном, а о спроектированном интеллекте[7], который на первом по крайней мере этапе будет полностью проектироваться человеком. А это значит, что здесь на первый план выходят технические и этические стандарты, регламентирующие разработку, внедрение и эксплуатацию данных систем. Это решающий этап, когда социальное и цифровое могут быть гармонизированы и адаптированы к друг другу.
Одной из ключевых проблематик в данном направлении, помимо рассмотренных выше, являются вопросы кардинальной трансформации публично-властных отношений в обществе. В целой серии исследований проблематизируются понятие власти в XXI в. и специфика публично-властных отношений в цифровую эпоху [7; 8]. Прежде всего кардинальные изменения связываются с тем, что реальные центры власти и принятия управленческих решений «уходят» с публичной авансцены и сосредотачиваются в «темных» секторах, «скрытых» и недоступных для контроля в пространствах. Например, сегодня «лучший способ получить ответ на вопрос о контроле в мире, полном умных машин, — понять ценности тех, кто фактически создает эти системы» [13].
При этом аргументируется, что в государственно-правовой организации общества формируются новые режимы осуществления власти, где реальные центры принятия решений концентрируется «за обществом», «вне» сложившейся и действующей системы публично-властных отношений. Данные центры власти функционируют в скрытом и неподконтрольном режиме, размещаются в «тени» традиционной публично-властной организации, представляют собой сеть взаимодействия различных акторов, которые финансируют, разрабатывают цифровые коды, программы, алгоритмы, а также тех, кто обеспечивает процесс их внедрения в жизнедеятельность общества, обеспечивает эксплуатацию автономных алгоритмических технологий и комплексов [55; 58]. Другими словами, властные отношения не только опосредуются и регламентируются сложной инфраструктурой, которая скрыта от социального контроля, общественного влияния, но и реально находятся за разворачивающимися социально-экономическими, политико-правовыми и иными социально значимыми процессами в обществе. При этом восприятие и оценка политических событий и процессов тончайшим образом формируется информацией, «представляемой нам по совсем не случайным причинам, которая, однако, не раскрывает лежащий за ней интерес» [15, с. 240].
III.
«Проективное будущее» как аттрактор. Итак, как отмечалось выше, «проективное будущее» является ключевым в повестке дня, выступает основополагающим «драйвером» политико-правовой и социально-экономической трансформации, особой матрицей (конечно, в зависимости от того или иного регистра мысли) в оценке протекающих событий и процессов. В этом качестве «проектируемое будущее» становится аттрактором (от лат. стягивать, притягивать), служащим не конкретной причиной или фактором, а некоторой динамичной областью, притягивающей разновекторные траектории развития социальных, биологических, цифровых, культурных, политических, правовых феноменов. Считаем данный термин[8] вполне адекватным для описания сложных и неоднородных процессов, протекающих в современном обществе, а также для представления связи и взаимовлияния разнообразных траекторий развития, по логике не связанных, но пересекающихся в данной области.
Такая исследовательская оптика позволяет увидеть «движущиеся силы множества (не структурированные и не подчиненные социальной иерархии или действующему институциональному порядку — авт.) классических систем (биологических, социальных, физических, цифровых — авт.), которые притягивались к минимальной точке пространства возможностей — аттрактору, определяющему их долгосрочные тенденции развития. В биологических и социальных науках <…> мы до сих пор не имеем подходящих формальных инструментов для изучения структуры гораздо более ложных пространств возможностей» [18, с. 41]. Одним из таких инструментов может стать рассмотрение определенного пространства возможностей (аттрактора), которое стягивает разнообразные траектории развития сложных систем (например, биологической, цифровой, социальной) и обусловливает их временную «сцепку» и совместные тенденции. Иными словами, аттрактор формирует область возможностей, которую заранее невозможно спрогнозировать путем рассмотрения отдельных устойчивых траекторий конкретных систем.
Применительно к современной ситуации можно с уверенностью сказать, что сегодня проблема не в том, что мир меняют новые технологии или новые биологические вызовы (например, Covid-19), но и в том, что изменяется сама общественно-политическая и социально-правовая мыследеятельность, которая порождает и развивает данные технологии, а также общественная практика, которая формирует определенные условия трансформации форм социальной жизни (например, в период пандемии).
Другими словами, нельзя однозначно сказать, что цифровые технологии выступают главной причиной трансформации политико-правовой реальности, что именно они — «главный виновник» смены парадигм и разрушитель устойчивых традиционных форм организации. Это будет весьма односторонне. Нужно посмотреть иначе — комплексно, ведь и новый тип политико-правового мышления формирует сами возможности для появления и специфического направления развития сквозных цифровых технологий. Точно так же не только биологические угрозы порождают особую траекторию функционирования политико-правового режима, но и особый тип общественной мыследеятельности обусловливает сценарий и динамику развития последнего в период пандемии. В этом плане представляется более адекватной теоретико-методологическая стратегия исследования, которая исходит из «равнозначимости» и взаимодействии социального, биологического и цифрового. Именно их совместная связка и действие определяют будущие тенденции развития последних.
Первое, что предстает перед нами, когда мы начинаем исследовать влияние этой «равнозначимости» социального, биологического, цифрового, это то, что сегодня можно с уверенностью говорить: эпоха антропоцентризма «свертывается» как основополагающая повестка дня в развитии политических, правовых, социально-культурных систем. Человеческая активность сегодня соседствует с активностью и траекториями цифрового развития, а также сценариями или стратегиями биологических элементов/актантов[9] (примечательно, что в период пандемии стратегия развития самого вируса Covid-19 является ключевой для определения общественно-политических стратегий развития, а также для траекторий развития и внедрения цифровых технологий в общественную жизнедеятельность).
В этом плане достаточно важно рассмотреть взаимодействие различных систем и их взаимовлияние, увидеть то, как они резонируют и усиливают друг друга, действуют на изменение траекторий каждого из элементов, не образуя, однако, некоторого системного целого. Конечно, следует учитывать, с одной стороны, уникальность и специфичность действия каждого из факторов, например, влияние скорости распространения вируса на процесс выработки, принятия, легитимации социально и политически важных управленческих решений, динамики изменения самих политических решений, скорости развития противоречий в публично-властных отношениях, общественно-политической коммуникации и т.д. С другой стороны, необходимо иметь в виду развитие «эмерджентных эффектов» от их взаимодействия. Важным представляется взаимодействие и взаимовлияние цифровых форм, биологических факторов и социокультурных доминант, а также их совокупное воздействие (онтологически уникальное сочетание) на формирование общественно-политических событий.
При этом, как отмечалось выше, данные тенденции следует рассматривать в форме особых ассамбляжей, которые не образуют устойчивых системных или сетевых связей, но складываются в онтологически специфические группы разнородных элементов, друг друга усиливающих, совместно инициирующие определенные события в общественной жизнедеятельности и существенно влияющие на динамику разнообразных процессов (экономических, политических, правовых). Так, период пандемии, показывает, что в каждом обществе при действии универсальных форм противодействия угрозе формируются специфические общественно-политические режимы (виталистские режимы) функционирования основных политических и государственных институций, специфика которых усиливается цифровыми технологиями и социокультурными доминантами. Или в стратегию борьбы с вирусом встраиваются цифровые технологии и этнокультурная специфика политико-правовой коммуникации, характерная для определенного общества.
VI.
Ключевые тренды современного общественного развития. Если системно посмотреть на ключевые проблематики современности, которые обсуждаются в публичном пространстве, на решение которых направляются значительные ресурсы и управленческая активность государственных органов и различных институтов гражданского общества (политических партий и движений, общественных организаций, профессиональных ассоциаций, органов муниципальной власти и т.д.), то становится очевидным, что в настоящее время политико-правовой и социально-экономический процессы в обществе изменяются качественно и количественно. В чем эти принципиальные изменения?
Во-первых, в политическом пространстве современного общества кроме действующих, традиционных акторов (политические субъекты, субъекты права) появились и инновационные акторы (цифровые актанты, цифровые личности, автономные роботизированные алгоритмы и технологии), которые выступают не только цифровыми агрегаторами (т.е. посредством которых в настоящее время организуется и реализуется большая часть публичных отношений, разворачивается целое разнообразие общественного взаимодействия, функционируют современные системы политической коммуникации), но и являются значимыми, активными элементами (цифровыми и виртуальными актантами), поскольку действуют согласно своим цифровым стратегиям и траекториям машинного обучения.
При этом во многих сферах последние реализуют не только совещательные/экспертные функции, но и функционал распорядительного характера (например, в сфере обеспечения общественного порядка цифровые алгоритмы не только маркируют традиционные политические субъекты, выставляя им индексы криминогенности или социальный рейтинг благонадежности, но и представляют список адекватных мер реагирования и действия властных структур или самостоятельно принимают решения — блокирование доступа, изменение представляемого списка правомочий, возможных вариантов действия и проч.).
Здесь важно зафиксировать, что новые актанты активно оказывают воздействие (иногда даже существенно сильнее) не только на мыследеятельность традиционных политических субъектов, на характер взаимодействия и направления развития публично-властных отношений в системе личность — общество — государство, но и, что более важно, на выработку стратегий как в публичной, так и в индивидуальной (частной) сферах. Сегодня любой прогноз, любая стратегия будет неадекватна, если в них кроме поведенческих и иных социальных факторов не закладывается моделирование развития цифровых форм и технологий. Говоря иначе, современное общественно-политическое прогнозирование и публично-правовое управление уже не закладывают только «социальное» в качестве основополагающего элемента и доминирующего тренда. Традиционные социальные формы организации, социально-политические технологии управления, социальные тенденции развития являются значимыми, но не единственными факторами в динамике современных обществ.
Во-вторых, период пандемии, развернувшийся в глобальном пространстве, сформировал (или, скорее, акцентировал внимание) совершенно иную реальность развития общества, политики, властных отношений (ранее обсуждаемую, но на периферии научных изысканий), а именно особый виталистский режим функционирования политической системы. Виталистский режим представляет собой такой период, при котором доминирующим фактором и основополагающей проблематикой выступают не только общественные или групповые интересы, но также факторы биологического характера, где вопросы противодействия «вирусным стратегиям», природные риски и экологические угрозы становятся ключевыми в политической повестке дня, оттесняя иные проблематики — социально-экономические, культурные и проч.
При этом в современной политической и правовой теориях только разрабатываются исследовательские стратегии, в которых признается как определяющее влияние нечеловеческих элементов, так и «власть материального» в политико-правовом пространстве. Методологические интуиции современных философско-политических и социологических подходов ориентированы на попытку «втянуть» в исследовательское поле и описать роль и значение биологических, природных, материальных факторов в динамике и характере государственно-правовой организации и отношений. Преимущественно это осуществляется через представление особых сборок, ассамбляжей, т.е. группы разнородных и разносущностных элементов, взаимодействующих и взаимовлияющих, но не объединенных одной системой или сетью отношений и правил.
Здесь доказывается, например, что вирус может выступать в качестве квазиактора (биологического актанта) с собственной траекторией развития, которая существенно влияет на развитие публично-властных отношений, на политическую повестку дня и функционирование различных политических институтов, а политические стратегии вынуждены учитывать (или «вести переговоры» — метод, описываемый М. Каллоном [28]) стратегии развития самого вируса. Другими словами, источники действия, факторы развития политической и правовой систем или изменений конкретных политических или юридических институтов, стратегий, доктрин могут быть одновременно человеческими и нечеловеческими. Социальная организация не просто не образует отдельный регион или автономную искусственную среду жизнедеятельности человека, но и, самое главное, человек не способен полностью контролировать и управлять собственным регионом без осознания связанности и взаимодействия с другими регионами (биологическими, экологическими, цифровыми и т.д.). Однако главная проблема здесь это не только признание последнего, а разработка соответствующей и адекватной категориально-понятийной структуры и методологического арсенала, позволяющих концептуализировать это взаимодействие и взаимовлияние.
В-третьих, еще одним действующим, значимым и относительно автономным элементом в политико-правовой динамике являются ментально-культурные основания общества, которые выражаются в культурных первообразах и устойчивых представлениях, а также нормативно-ценностных ориентациях, задающие образцы общественно-политической жизнедеятельности людей и модели публично-властного взаимодействия. Данные элементы в социально-культурных исследованиях также рассматриваются в качестве активно действующих и влияющих актантов, которые вступают во взаимодействие с конкретными практиками и современными стратегиями, обусловливая формообразующие тенденции и направленности последующих социокультурных трансформаций.
С учетом вышеизложенного можно заключить, что в настоящее время востребована разработка исследовательской стратегии, которая ставит перед собой следующую задачу: проследить взаимодействие данных трех тенденций в современной политико-правовой организации, рассмотреть их в качестве «равнозначимых» и взаимовлияющих тенденций, меняющих социально-экономическую и политико-правовую реальность. Это предполагает и необходимость сформировать соответствующий исследовательский словарь, позволяющий концептуализировать и адекватно описать, с одной стороны, взаимодействие и взаимовлияние трех вышеобозначенных тенденций, с другой — происходящие в обществе радикальные изменения. В том числе предложить теоретико-методологический инструментарий исследования данных трех устойчивых тенденций современности, а в теоретико-практическом плане сформировать прогностические модели и сценарии их совместного развития.
Именно в соответствии с вышесказанным актуализируется необходимость формирования доктринально-правовых и нормативных актов, этических стандартов и нравственных требований к процессу разработки, внедрения и эксплуатации сквозных цифровых технологий в жизнедеятельность общества. В том числе необходима выработка ключевых направлений по совершенствованию юридической техники и развитию опережающего правотворчества, позволяющих адекватно кодировать принципиально новые отношения, складывающиеся под воздействием внедрения и применения сквозных цифровых технологий [46; 47]. В настоящее время жизненно необходимым для стабильного государственно-правового развития в XXI в. представляется разработка адекватных условиям и требованиям современной цифровой эпохи биологических угроз и экологических рисков целой системы деонтологических кодексов и этических стандартов, а также системы социально-правового контроля скрытых и теневых форм деятельности, связанных с разработкой, внедрением и эксплуатацией инновационных технологий, автономных алгоритмических систем и т.п.
[1] В настоящее время существует целое многообразие научных метафор, призванных разграничить прогрессистские проекты с гуманистским трендом развития общества, сложившиеся в Новое время, и протекающую трансформацию в ориентирах развития человечества в третьем тысячелетии — постгуманистическую. Так, например, Дж. Гриру полагает, что мы двигаемся в сторону новой парадигмы развития, которую он обозначает эпохой после прогресса, когда любое развитие связывается с целой системой ограничений и жесткими форматами экономии [52]. Адам Гринфилд обозначает современный период развития в качестве эпохи постгуманитарной повседневности, где основные ориентиры будущего развития и ключевые приоритеты трансформации «определяются не столько нашими потребностями, сколько потребностями систем (технических, информационных, цифровых — авт.), которые номинально служат нам, но для которых человеческое восприятие, соразмерные человеку масштабы и его желания не являются главными мерилами ценности (курсив наш — авт.)» [15, с. 249].
[2] Согласимся здесь с позицией А.Ю. Мордовцева, что национально-культурное содержание социальных систем в традиционной социально-правовой картине общественного развития выступает в качестве материала, «сопротивляющегося» различным инновациям и нововведениям. В свою очередь, теорию ментальности в контексте социогуманитарного знания можно рассматривать в качестве «сопромата», исследующего степень сопротивляемости «социокультурного материала» конкретным инновационным воздействиям и сохраняющим стабильность (упругость) правоментальной преемственности [37].
[3] Грань, или граница, между совещательным и распорядительным режимом функционирования «машин» (как собирательный образ всех современных сквозных цифровых технологий) впервые была стерта в сфере военных разработок. Так, в своем исследовании М. Деланда отмечает, что «различие между совещательными и распорядительными (исполнительными) способностями стирается в различных вариантах применения искусственного интеллекта (ИИ). Возможно, самый лучший пример исчезающего различия между чисто совещательной и распорядительной ролью компьютеров можно найти в области военных игр… Выводы, полученные из наблюдений за смоделированными Армагеддонами, устроенными боевыми роботами (компьютерные симуляции третьей мировой войны и других военных конфликтов — авт.), попали даже в стратегические доктрины и планы чрезвычайных ситуаций, можно сказать, что эти «робатизированные события» уже начали размывать границу между чисто совещательной и распорядительной ролью умных машин» [17, с. 7].
[4] Данную установку в мыследеятельности человека достаточно содержательно описал еще З. Фрейд, отмечая, что на каждом этапе эволюции человек создает всё новые и совершенные технологии, которые становятся продолжением его, улучшая его телесность, моторику, сенсорные способности и проч.: «Любым из своих орудий человек совершенствует свои органы — как моторные, так и сенсорные — или расширяет рамки их деятельности… Человек — это, так сказать, разновидность бога на протезах, весьма величественная, когда использует все свои вспомогательные органы, хотя они с ним не срослись и порой доставляют еще много хлопот» [43, с. 67].
[5] Такая инструментальная установка к цифровым технологиям характерна для доктринально-правового и нормативно-правового уровней регламентации развития общественных отношений. Это проявляется во многих стратегических документах, конвенциях, соглашениях, декларациях, модельных нормативно-правовых актах, этических стандартах и т.п. Например, в программном документе «Инициативы Франции в сфере робототехники» системы искусственного интеллекта и роботизированные технологии рассматриваются в качестве факторов промышленного и технологического прогресса, позволяющего обеспечить лидерство и преимущество страны, комфортность и полезность для человека [23]. В европейской Декларации о сотрудничестве в сфере искусственного интеллекта также вполне четко прослеживается разграничение человека и технологий, а также их инструментальное значение в общественных системах: «Обеспечить сохранение за человеком ключевой роли в процессе развития, применения и принятия решений в отношении ИИ, предотвращение действий, направленных на создание или использование вредоносных решений на основе ИИ» [16].
[6]Именно в этом аспекте ряд ученых и экспертов полагают, что необходимо разграничить, исходя из уровня воздействия на человека и последствий трансформации социальной организации, цифровые технологии (различные цифровые алгоритмы, системы блокчейна, роботизированные аппараты и т.д.) и метатехнологии, к которым относятся системы искусственного интеллекта: последние «в действительности являются метатехнологией, т.е. технологией, которая способна разрабатывать другие технологии либо совместно с людьми, либо даже автономно (что еще больше усложняет анализ вероятных последствий)» [13].
[7] Справедливо в этом плане отмечает физик-теоретик Пол Девис, что, когда мы размышляем об искусственном интеллекте, «в действительности мы имеем в виду спроектированный интеллект. В просторечии такие слова, как «искусственный» и «машина», используются как антонимы слова «естественный» и содержит намеки на металлических роботов, электронные схемы и компьютеры, которым противопоставляются живые, пульсирующие, мыслящие биологические организмы. Сама идея о том, что у металлической штуковины, начиненной проводами, могут быть права или что она вдруг не подчинится людским законам, не просто жутка — она абсурдна» [13]. Это совершенно не то направление, в котором развиваются сегодня системы спроектированного интеллекта, спроектированный разум в своей основе имеет «синтетическую биологию и органические материалы, в которых выращенные из генетически модифицированных клеток нейронные сети станут произвольно самоорганизовываться в функциональные модули» [13].
[8] Термин «аттрактор» пришел в социальные науки из классической физики и достаточно активно используется в социальной синергетике, различных философских и социологических подходах (акторно-сетевая теория, объектно-ориентрованная онтология и т.д.) для описания некоторой совокупности условий, «при которых выбор путей эволюции разных систем происходит по сходящимся траекториям и в конечном итоге как бы притягивается к одной точке. Наглядно это можно представить в виде конуса бытовой воронки, направляющего движение частиц жидкости или сыпучих тел (например, песка) к своему центру (вершине конуса — горловине воронки) независимо от первоначальных траекторий. Пространство внутри конуса воронки (аттрактора), где любая частица (система), попавшая туда, постепенно смещается в заданном направлении, называют зоной “аттрактора”» [4]. Привлечение такого понятия позволяет многим исследователям «освободиться» от смысловых коннотаций и ангажированности традиционных категорий и понятий, подчеркнуть междисциплинарный характер, а также связанность различных траекторий социальных и не социальных явлений и процессов (как в случае с акторно-сетевой теорией [31; 32]).
[9] Понятие «актант» в современных исследованиях отражает действующую силу, влияние (физическое, символическое, психологическое, эмоциональное), которые могут оказывать не только традиционные субъекты (экономические, политические, правовые), но и не человеческие (цифровые, материальные, биологические). Данное понятие весьма кстати в новой цифровой эпохе, поскольку позволяет описать влияние не человеческих сущностей (технологий, систем, алгоритмов и т.д.) на общественное взаимодействие, мыследеятельность и жизненные стратегии индивидуумов. Один из известных представителей современной виталистской теории Джейн Беннетт так высказывается по этому поводу: «Актант может быть человеком, или не человеком, или, что более вероятно, комбинацией этих двух <…> актант служит заменой тому, что в более «субъектоцентричном» словаре именуется агентом. Способность действовать теперь понимается как нечто такое, что дифференциально распределено по широкому диапазону онтологических типов» [28, с. 33]. В своей эволюции человек всегда двигался совместно с различными материальностями, изобретенными вещами, технологиями и прочим, разрывая эту связку мы не сможем адекватно описать кардинальные изменения и основополагающие траектории развития: «Люди и не люди всегда исполняли друг с другом замысловатый танец. Не было такого времени, когда человеческая агентность являлась чем-то иным, нежели складчатой сетью людей и не людей; игнорировать их смешение сегодня становится всё труднее» [28, с. 57].
