На 2013 г. приходится несколько юбилеев, связанных с зарождением и развитием российского конституционализма. Особенно контрастно выглядит соседство в календаре следующих памятных дат: 180-летия первого консолидированного собрания основных законов Российской империи [1] и 20-летие действующей Конституции Российской Федерации, это на наш взгляд, достойный повод задуматься о судьбах российского конституционализма в глобальном историко-правовом контексте.
Основные законы 1833 г. — это не конституция, а прародитель современной Конституции России. Следует напомнить, что после того, как с Запада пришла сама идея выделения в законодательстве основополагающих нормативных актов высшей юридической силы, для их обозначения в России переменилось несколько наименований.
Первый опыт легального терминологического выделения главных законов осуществил император Павел Петрович — деспотичный, но широко образованный монарх. 5 (17) апреля 1797 г. в день своей коронации в Москве он объявил фундаментальными два новоизданных закона — «Учреждение об императорской фамилии» [2, № 17906] и «Акт» о престолонаследии [2, № 17910]. Эти законы были созданы на основе западноевропейских (прежде всего, германских) монархических традиций, целью объективно в их основе лежала идея ограничения самовластия — хотя бы в регулировании династических вопросов.
Оба Павловских закона с непринципиальными изменениями действовали в России вплоть до свержения монархии. Объединяющее их иноземное слово «фундаментальные» не прижилось в официальном лексиконе. Взамен его, по сути для обозначения того же самого правового феномена, в царствование Александра I стали использовать словосочетание «коренные законы» [3]. Так, в составленном при участии М.М. Сперанского и Н.М. Карамзина Манифесте от 12 (24) декабря 1825 г. «О вступлении на престол Государя Императора Николая Павловича» изданный Павлом I фундаментальный закон о престолонаследии пять раз поименован коренным и, в частности, он также назван «первым коренным Отечественным законом» [4].
