Moscow, Russian Federation
VAK Russia 5.1.1
VAK Russia 5.1.2
VAK Russia 5.1.3
VAK Russia 5.1.4
VAK Russia 5.1.5
CSCSTI 10.07
Russian Library and Bibliographic Classification 60
In this article, the author attempts to present the concept of human rights from both doctrinal and law-enforcement perspectives, and to outline key human rights issues within the context of legal theory, the scope of law-enforcement practice, and the actual state of affairs in Russia and abroad. In the author’s view, the development of any doctrine—and the human rights doctrine in particular—depends not only on the views of its originators but also on the stance, understanding, and support of its rank-and-file adherents, as well as on their legal consciousness and their activities in law enforcement and lawmaking.
doctrine, doctrinal legal consciousness, law enforcement, legal culture, politicized non-professionals, legal claims, geopolitical, political-science, ideological, religious, and mental circumstances of societal life, spheres of human rights manifestation, crisis phenomena, purchasing power parity
Доктрина прав человека занимает значимое место в комплексе правовых доктрин вообще, ведь права человека как принципы права, представляют собой «диалектическое единство права в объективном и субъективном смысле». А. В. Поляков точно подметил, что «современное правопонимание в любом его доктринальном обосновании представляет собой вариант ответа на вопрос, как право связано с человеком» [1, c. 39].
Есть некая общая закономерность: и в создании политических, и религиозных доктрин первоначально делался большой упор на авторитет основоположников и их ближайших сподвижников, а затем их значимость снижается в угоду практическим целям.
Сначала происходит кристаллизация доктрины. Вслед за этим, следует скачок, который «освобождает» последователей доктрины от власти авторитетов, когда последователи начинают превращать доктрину в практику, приспосабливать её к нормативной действительности. Иногда это выглядит неверно по сути, нелепо и даже глупо (скажем, некоторые доктрины марксизма или религиозные сектантские нелепости). Также происходит и с некоторыми доктринами в праве. Здесь всё-таки немного проще: во-первых, юристы, всё же не претендуют на всеобщность, как это происходит в религии и политике, во-вторых, всем ясно, что для правовых доктрин естественно рождение, вполне определённый срок жизни, обусловленный социально-экономическими, политическими и пр. обстоятельствами, и естественная смерть, просто обусловленная тем, что изменились социально-экономические, политические и духовно-интеллектуальные условия. Доктрину надо применять и приспосабливать под конкретную практику, о которой, возможно, основоположники и не догадывались. В праве это возможно, в политике может считаться идеологическим отступлением, а порой – преступлением, а в религии – ересью. О правах человека написано много и подробно, проблема состоит в том, что очень редко это соотносится со значимыми правовыми доктринами и часто переходит в сферу морального долженствования.
Каждая доктрина влечёт за собой доктринальное правосознание. Очень часто она обретается в уме её создателя и пары-тройки его последователей, но не более. То есть для доктрины, чтобы она дала жизнь доктринальному правосознанию, требуется необходимое качество, и способность восприниматься достаточно большим количеством людей (идея становится материальной силой, когда она овладевает массами по В.И. Ленину).
Доктринальное правосознание действительно сложносоставное, хотя не вполне похожее на матрёшку. Здесь есть определённые уровни понимания, выдачи информации, уровни разъяснения и уровни принятия решений. Всё это проявляется в чертах правосознания, которые являются миру в том состоянии, которое представители последующих этапов (после основателей и адептов) формообразуют.
К вопросу о том, как сочетается научное и доктринальное правосознание. Второе должно быть избавлено от чрезмерных тонкостей и нюансов, мешающих практическому воплощению. В праве это различие не столь велико как в политике и религии, но всё же имеется. Как сложно требовать от рядового священника всеобъемлющих знаний, которыми обладают церковные иерархи, так и от рядового юриста-практика невозможно требовать пребывания в заоблачных эмпириях. Чем доктрина проще и доступнее, тем меньше риск отхождения от неё адептов или просто рядовых сторонников, преследующих сугубо практические цели и не заботящихся об идейном содержании доктрины. Согласимся сразу, что и чрезмерное упрощение ведёт к извращению доктрины и в праве, и в религии, и в политике.
По этой же причине нельзя считать, что только юридическая (профессиональная) элита, (равно как политическая или религиозная) является носителем доктринального правосознания. Это просто противоречит сути таковой, ибо она объективно стремиться к как можно более широкому своему распространению.
Тем не менее, не следует идеализировать доктринальное правосознание ни в какой из значимых правовых культур. Во-первых, потому, что «бредовые» и неактуальные идеи просачиваются везде, всегда и всюду; во-вторых, не всегда доктринальное правосознание «заполняет зазор» между доктриной и действием с одинаковой скоростью и эффективностью; в-третьих, степень зрелости доктрин, проецируемых в доктринальное правосознание всегда разная, следовательно, и «качество» доктринального правосознания тоже различно; в-четвёртых, на «выпечку» доктринального правосознания в различных правовых культурах в разной степени влияют религиозные, политические и моральные факторы, а также просто персональный интеллектуальный вклад всех, кто эту доктрину формирует.
Проблема правопонимания всегда соотнесена с проблемой правотворчества во любых ипостасях – законодательном, судебном, ведомственном, и разумеется, имеющее отношение непосредственно к правам человека. Современное западное правотворчество не поддаётся никакому реальному осмыслению, события последних месяцев заставляют предположить, что в Западной Европе и США решили обратиться худшим образцам игнорирования права, о которых мир, кажется, был готов забыть. Что касается российской действительности, то здесь следующая картина: если на уровне принятия судебных решений (и то не всегда), на уровне значительного числа актов, принимаемых Советом Федерации и Государственной Думой, а также ряда ведомственных подзаконных актов решения (хотя бы формально) принимаются профессионалами, но законодательная ветвь власти в отдельных регионах – это поле приложения сил политизированных непрофессионалов. Из истории права известно, что порой творческий потенциал, являющийся продуктом индивидуального правосознания талантливого правоведа, удачливого карьерного чиновника или волевого правителя в сотни и даже тысячи раз продуктивнее деятельности т.н. «народных представителей», совершенно без которых, конечно, обойтись нельзя, но толку от которых мало (я уже не упоминаю постоянные скандалы связанные с этой публикой). И, разумеется, верифицироваться продукты такой творческой правовой деятельности могут только в общественном сознании, принимая или не принимая те или иные конституции, законы, правовые акты и т.д.
Права человека, равно как и всякая другая доктрина, обладает рядом формообразующих и правоприменительных проблем, которые имеют вполне практический смысл и проявление в реальности.
Во-первых, права человека – это феномен, значимый в праве как данность, он пребывает в пространстве, во времени и в движении, как и всё сущие в этом мире. Доктрины о правах человека в полной мере отражают эту закономерность. Как отмечает О.Ю. Рыбаков права человека всегда «сопряжены с правом и правопониманием данного социума; право, его понимание и права человека имеют неодинаковое значение в различных социальных системах» [2, c. 49].
Во-вторых, эти доктрины никогда не находились в гомогенном состоянии, т.е. всегда были разными. Вопрос только в том насколько разным. Ведь в доктрине прав человека – главным вопросом является алгоритм притязаний человека к обществу и государству, человека и общества к государству. Поскольку права и свободы всегда должны соотноситься с обязанностями и ответственностями, то эти притязания не могут быть избыточными и не соответствующими имеющимся социальным ценностям.
Очевидно, что первые представления о правах человека отличны от современных представлений, разумеется, не кардинально, но всё же в достаточной мере. И «люди разных цивилизаций по-разному смотрят на отношения между Богом и человеком, индивидом и группой, гражданином и государством, родителями и детьми, мужем и женой, имеют разные представления о соотносительной значимости прав и обязанностей, свободы и принуждения, равенства и иерархии» [3, c. 35], как писал Самюэль Хантингтон.
В-третьих, Правовая доктрина прав человека, пожалуй, одна из самых динамичных и быстро меняющих свой лик. В различных правовых культурах представления о месте и содержании правовых доктрин различны, и уж о такой гармонично развивающейся доктрине как права человека – тем более. Так, есть все основания полагать, что на современном Западе права человека востребуются неадекватно.
В-четвёртых, геополитические, политологические, идеологические, религиозные ментальные обстоятельства жизни различных правовых культур и отдельных социумов создают великое разнообразие в восприятии феномена «права человека» как на доктринальном, так и на обыденно-бытовом уровне.
В-пятых, в современной западной культуре в последнее время всё более возобладает преобладание представлений бытового, андеграундного, субкриминального, хуторского представления о правах человека над доктринальным, научным и обусловленным сущностным развитием социумов. Обусловлено это следующими причинами: 1) в социальной сфере – изменение самого социального облика и трансформации социальной структуры общества вследствие снижения общего уровня культуры, за счёт вхождение в него значительного пласта мигрантов с чуждой правовой и политической культурой, сложно-контролируемых процессов перемещения социальных слоёв в обществе и изменения их представлений о своей роли, предназначении о возможностей правовых и политических притязаний; 2) в политической сфере – желанием политиков потрафить невзыскательным вкусам определённой (порой, значительной) части электората – т.е. специфический, недостойный, но вполне эффективный и первоначально не очень затратный предвыборный приём, то что в последствие это дорого обойдётся обществу – но это будет потом, на данном этапе об не думают; 3) в духовной сфере – низким идейно-интеллектуальным уровнем создателей самих этих доктрин, не умеющих преподнести этой части населения необходимый идейный посыл, возможность поднять таковых на должный уровень, а не опуститься вместе с ними, это то что в политике, в науке, в культуре к власти на Западе пришли троечники; 4) ментально это обусловлен тем, что кризис общества в целом, который в частности характеризуется невозможностью противопоставить невзыскательным вкусам, всякого рода извращениям, того низменного и мерзкого, что всегда присутствовало в жизни любой цивилизации, но прежде более или менее скрывалось, не демонстрировалось и не пропагандировалось, но которое всплыло и стало проявлять активность во всех сферах, и в том числе стало требовать своей защиты, т.е. вторгаться в собственно феномен прав человека; 5) Есть серьёзные основания для разрешения проблем в России. С Западом всё понятно – там налицо явный кризис феномена прав человека как на уровне обыденного сознания, так и на уровне доктринального сознания. Ну а как у нас? Полностью ли преодолела ли сегодняшняя Россия кризисные явления 90-х годов? С позиций доктрины прав человека – у нас сегодня нет или почти нет тех проблем, которые имеются на Западе. В настоящий момент общемировая тенденция «троечник у руля» пытается пробиться и в России, чему активно и небезуспешно противостоит наша власть. Однако проблемы остаются: коррупция (157 место в мире), низкие доходы населения, неадекватная оценка деятельности правоохранительных органов, выражающаяся в крайне низкой зарплате, прежде всего, сотрудников полиции. И это тоже явное нарушение прав человека. Приходится слышать, что Россия вышла на четвёртое место в мире по паритету покупательной способности, но это крайне лукавая цифра (7,26 трилл. $). Ведь по производству ВВП Россия только на 68 месте (18525$). Паритет покупательской способности не отражает распределение доходов внутри страны. Он показывает только среднюю покупательную способность, которая может маскировать серьезные социальные проблемы, такие как неравенство доходов и бедность. То есть если 100 человек получают по 20 тыс. руб. в месяц, а один человек 20 миллионов, то средняя зарплата у них получается около 220 тыс. в месяц. Итак, Россия может занимать высокое место по паритету покупательской способности в глобальном рейтинге, но это не означает, что все её граждане имеют высокий уровень жизни. Это лишь свидетельствует о том, что общий объем экономики страны, скорректированный на уровень цен, достаточно велик, несмотря на социальные проблемы внутри страны.
Причем концепции прав человека, соответствующие тому или иному типу правопонимания, раскрывают его подлинный смысл и практические следствия, которые часто остаются завуалированными в теоретических построениях более абстрактного характера. Поэтому, наверно, правильнее говорить об обратной зависимости. Представления о правах человека (положении человека в государстве и обществе), обосновываемые тем или иными исследователем (в рамках того или иного направления правовой мысли), предопределяют развиваемый им тип правопонимания, а аналогичные представления, функционирующие в том или ином сообществе, обусловливают его правовосприятие (свойственный ему тип правовой культуры).
1. Polyakov A.V. Normativnost' pravovoy kommunikacii // Izvestiya vysshih uchebnyh zavedeniy. Pravovedenie. 2011. № 5. S. 39.
2. Rybakov O.Yu. Filosofiya prav cheloveka i politiko-pravovye realii // Prava cheloveka i politika prava v XXI v.: perspektivy i vyzovy: sbornik nauchnyh trudov po itogam Vserossiyskoy nauchno-prakticheskoy konferencii s mezhdunarodnym uchastiem «Prava cheloveka i politika prava v XXI v.: perspektivy i vyzovy» (g. Moskva, 27–28 maya 2022 g.) / Pod red. O.Yu. Rybakova. M.; Saratov, 2022. S. 49.
3. Hantington S. Stolknovenie civilizaciy // Politicheskie issledovaniya (Polis). 1994. № 1. S. 35.
